Памяти Фрейда

[ritabrita]

Толпа на набережной Тель-Авива уже не просто двигалась — она смердела похотью, раскаленным асфальтом и дешевым алкоголем. Это был сгусток первобытного хаоса, где тысячи голых, мокрых от пота тел терлись друг о друга в каком-то безумном, предсмертном экстазе. Тяжелые басы из колонок били по барабанным перепонкам с такой силой, что вибрация отдавалась в паху. Воздух, густой от испарений моря и человеческих соков, казался осязаемым, грязным.

Я стоял в глухом тупике между бетонной стеной клуба и мусорными баками, задыхаясь от этой удушливой, животной атмосферы. Рубашка полностью прилипла к телу, кровь стучала в висках.

И тут этот адский занавес разорвался. Она не шла — она проламывала эту толпу, оставляя за собой шлейф абсолютного, гипнотического порока.

Высокая, с острыми, почти хищными скулами и лихорадочным, безумным блеском в глазах. Из одежды на ней были лишь клочья неонового топа, едва сдерживавшие тяжелую, неестественно идеальную грудь, и ультракороткая полоска кожи на бедрах. Это было тело-манифест, тело-оружие, перекроенное через адскую боль, скальпели и кровь. В её фигуре сквозила пугающая, андрогинная сила — узкие, жесткие мужские бедра в сочетании с вызывающими женскими формами. Она была воплощением запретного, грязного соблазна, перед которым отступал любой здравый смысл.

Она заметила меня. Её взгляд — голодный, прямой, без капли стыда — мгновенно пригвоздил меня к бетонной стене. В два шага она сократила дистанцию, буквально вжав меня в бетон своим горячим, влажным телом.

От неё пахло убойной смесью дорогого парфюма, соленого пота и чистой, концентрированной похоти.

— Смотри на меня, — её голос, низкий, с хриплым, вибрирующим баритональным надрывом, ударил прямо в мозг. — Ты ведь этого хотел? Ты захлебываешься от этого зноя, как и я. Ты хочешь содрать с меня эту кожу.

Она резко схватила мою руку и рванула вниз, заставляя ладонь лечь на её пах — туда, где под тонкой кожей пульсировала её жесткая, бескомпромиссная анатомия. Мои пальцы обожгло её неестественным, бешено бьющимся теплом. Возбуждение накрыло меня темной, глухой волной, вышибая остатки кислорода из легких. Это было на грани безумия, здесь, в вонючем переулке, под рев беснующейся толпы.

Она запустила пальцы мне в волосы, до боли потянув назад, и впилась в мои губы. Это был не поцелуй — это был захват. Жесткий, влажный, со вкусом крови от прикушенной губы и горького текильного перегара. Она терлась об меня всем телом, выламывая свои бедра, заставляя меня чувствовать каждую мышцу, каждый шов на её переделанной плоти.

Оторвавшись на секунду, тяжело, со свистом дыша мне в шею, она заговорила быстро, исступленно, почти срываясь на крик под грохот музыки:

— Эти твари вокруг ищут мясо на час! А я отдам тебе свою душу через эту грязь! Возьми меня прямо здесь, уничтожь меня, выжги! Я буду твоей вещью, твоей сукой, твоей самой верной псиной до гробовой доски! Ни одна баба в мире не будет любить тебя так, как я, потому что я знаю цену каждому сантиметру своего тела! Клянусь тебе кровью — я буду верна тебе до самого ада! Забери меня!

Её ногти с силой вонзились в мои плечи, разрывая кожу до крови, а её судорожное, бешеное дыхание обжигало мне ключицы. Вокруг, в паре метров от нашего тупика, продолжал выть, исходить похотью и содрогаться в конвульсиях сумасшедший тель-авивский Прайд, но для нас мир сузился до размеров этого грязного, раскаленного клочка бетона.